mary_spiri (mary_spiri) wrote,
mary_spiri
mary_spiri

Советская наука биология и ее распад с моей личной колокольни

При поступлении на биофак МГУ в 1979, я долго не могла решить, на какое отделение мне пойти, первое, где экспериментально-лабораторные науки, или второе, классически-полевое. Очень хотелось на полевое, люблю я путешествовать, и классическую биологию очень люблю (например, ботанику, а также экологию), однако же было понимание, что одно дело - развлечения, а другое - деньги зарабатывать.

А в то время в классической биологии, во-первых, научных ставок свободных не было, говорили, что когда наверху умирал академик, то вся цепочка ждущих сдвигалась на один шаг, а молодых вдохновляли высказываниями типа: "если вы защитите диссертацию, то мы вас попробуем перевести из старших препараторов в младшие лаборанты". А во-вторых, предвзятость по отношению к женщинам, пытающимся заниматься научной работой, была в классической биологии подкреплена "разумными аргументами" типа: куда же она поедет, ей детей рожать надо. Однако же при подаче документов в приемную комиссию биофака, еще до сдачи экзаменов и зачисления, уже надо было решить, на какое отделение, а перевестись было до крайности непросто, чуть ли невозможно. И вот будучи 17 лет отроду, вот так надо было принять судьбоносное решение на всю оставшуюся жизнь, как мне тогда казалось. Мышление у меня в то время было линейное, и очень прямолинейное,  и я целых три часа болталась по фойе бокового входа Биофака, где была приемная комиссия, и думала, а надо было наверно просто монетку бросить. А я всерьез рассуждала, предать ли мне свою мечту о полевой биологии ради денег, или не надо. Глупость, конечно, жуткая, многие из моих друзей-биологов, в том числе, женщины, прекрасно устроились в полевой классической билогии, ездили в поле, рожали детей, писали статьи и защищались. А я сама меняла, и боюсь, еще буду менять специальности внутри биологии, как перчатки, примерно раз в 5 лет, и в общем мне даже нравится, заставляет напрягаться, мозгами шевелить. Однако же решение я приняла, полевую биологию предала, и пошла на первое отделение. Приемные экзамены в моей памяти слились в единое целое - дикий стресс. Легче всего была математика, хотя в наш год она якобы была специально сделана трудной, после мат школы мне так не показалось. Правда, одну ошибку я таки сделала, поэтому в системе уравнений у меня получилось на один ответ меньше (я выкинула один из 3-х правильных ответов на последнем этапе). Но учитывая, что все 5 задач из контрольной решили всего 6 человек из 2000, нам всем поставили пятерки, и мне в том числе. Лучше всего я знала химию, я ее очень любила, и много занималась. В те годы главное было решить задачу, с нее я начала, и сразу же у меня получился ответ с отрицательными объемами газов. Я занималаь задачей еще полтора часа, решила ее тремя разными способами, и каждый раз получались те же отрицательные объемы. А ответ на экзамене начинался как раз с задачи, если не решена - гуляй, двойка. Экзаменаторы, целых трое, как увидели мои отрицательные объемы, так решили от меня сразу отделаться. Однако же я уперлась, показала им все свои три решения, найти в них ошибку они не смогли, попробовали решить сами, получили те же отрицательные объемы, и осознали, что мне достался вариант задачи с опечаткой. Решила я все правильно. К тому моменту от стресса у меня раскалывалась голова, пересохло во рту, сердцебиение было, как в горах на высоте, и я чувствовала, что вот сейчас загнусь. Однако же дальше на теоретические вопросы я как-то ответила, да ко мне уже и не цеплялись. Получила свою пятерку, пошла в гости к своему дядьке-профессору химику на химфаке, и долго ругалась на него, что они там, гады, задачи с ошибками дают на вступительных экзаменах. После всех этих подвигов дома со мной случился полный коллапс. А к последним двум экзаменам я вовсе не готовилась, осознавая, что сочинение мне все равно не грозит хорошо написать, я была совершенно уверена, что писать не умею, зато у меня была врожденная грамотность. Так что ошибок не сделаю, но тему хорошо не "раскрою". Так и вышло, четверка. А готовится к биологии было бы глупо, во-первых, я ее знала, а во-вторых, после всех моих первых мест на всесоюзных олимпиадах сотрудники биофака знали меня (они же проводили олимпиады), и весь экзамен был: ах, дорогая, как мы рады тебя видеть! После экзаменов я даже не ездила смотреть списки поступивших, вывешенные снаружи на стене биофака: сомнений в поступлении не было, а в университете на химфаке работали родственники, которые могли пойти и посмотреть. Я же отправилась с друзьями на байдарках в Латвию, поход вышел эпический, но об этом в другом месте.

В сочетании, дикий стресс поступления и два года неимоверной пахоты в математической школе (ибо рожденный ползать летать не может, а расстояние надо преодолеть, хоть ползком и трудно) оказали на меня очень отрицательное действие, я превратилась в полного лентяя и сачка. Занятия на первом курсе во многом состояли из какой-то казавшейся тогда мне детской математики, классической биологии и начальной химии, где я уже многое знала. И еще кучи гадостей, типа гражданской обороны и истории КПСС, заниматься которыми было западло, но где отлично работала моя система быстрого "залива" и столь же быстрого "слива" знаний. Так что первый курс был посвящен делам сердечным, друзьям, поездкам, а за ним и второй, и третий. Когда многие мои друзья-сокурсники вовсю работали в лабораториях, я радостно валяла дурака. И кафедру я себе выбрала странную, непопулярную, физиологию растений. Все мои сокурсники давились и боролись, чтобы попасть на вирусологию и молекулярную биологию. Мои оценки (все пятерки) мне позволяли туда попасть без борьбы, а я вместо этого пошла туда, куда никто не шел. Просто потому, что это была та самая ботаника, которую я любила, только с экспериментальным уклоном. Учитывая, что половину профессиональной карьеры мне пришлось заниматься совсем другой биологией, все эти страсти нынче смешны. На кафедре я тоже работать не хотела, болталась в экспедиции, на Дальнуй Восток, по месяцу каждое лето в походы, либо на байдарках (после 1-го курса в Архангелькую область на реку Онега), либо в горы (Кавказ и Тянь-Шань), а деньги давали мне родители (благо на все эти разъезды их было не так уж много надо). Только в начале 4-го курса я поняла, что надо бы за ум браться и работать в лаборатории, и тут мне захотелось странного: вместо того, чтобы найти подходящую тему на кафедре, куда пешком 5 минут, я захотела работать в лаборатории по культуре клеток в Институте физиологии растений на ВДНХ, куда ездить было больше часа, и от дома далеко. Но в то время я во всех своих глупостях была упертой донельзя: решила, так выпью обязательно, вперед и с песней.  И вот со всей моей упертостью я принялась за работу, не то, чтобы дело пошло, оно было уж больно непростым, но рвение мое было замечено, и мне стали предлагать работу после окончания. И все бы хорошо, однако же пришла любовь, замужество, и беременность. Тут уж как обычно водилось при совке: сказала "А", значит тут же и "Б", живешь вместе, спишь вместе, вперед рожай. Опять-таки в ретроспекте я понимаю, что ничего лучше со мной случиться не могло, результат - любимая дочь. Но вот по времени не особо удачно, забеременела я в конце 5-го последнего курса. К моменту распределения, когда мы должны были подписывать предложения на работу, у меня живот виден не был, 3 месяца. Но я ведь была честная до ужаса, и всем своим будущим работодателям рассказала, что осенью уйду рожать. В результате из 3 предложений на работу в самых-пресамых местах вдруг не осталось ни одного. Правда заведующая лабораторией по культуре клеток, где я работала, мой будущая шефиня Р.Г. вдруг меня вызвала и сказала мне следующее: "Вы конечно теперь стали второго сорта. А есть ли у Вас кому помочь с ребенком? Ах есть? Тогда я Вас все-таки на работу возьму..." Я была ей ужасно благодарна в то время, сейчас я думаю, что она не то, чтобы сильно рисковала, беря меня на работу. Уровень мотивации у меня был высокий, диплом красный, одни пятерки, а дипломная работа, которую я сделала в ее лабе, заняла первое место на университетском конкурсе студенческих работ, я даже получила рублей 50 награды. Но в то время Р.Г. мне казалась благодетельницей, взяла меня в лабу лаборантом-стажером, несмотря на то, что я ушла на год сидеть с ребенком. А через год я снова вышла на работу, и взялась за нее с удвоенной силой, сдав дочку в садик. До сих пор меня мучает соображение, что ранний садик мог поспособствовать развитию у нее астмы, однако же в то время мой путь мне казался ясен и прям. Поэтому жалеть о свой глупости сейчас наверно еще глупее, чем сама эта прошлая глупость. При совке все было до чертиков просто: надо работать в интересной тебе области, не для карьеры, которой никогда не будет, а для души, делай, как должно, и пусть будет, как будет. Работа - главное, семья - приложится, люди в основном хорошие, друзья - замечательные, жизнь - материально непростая, но надо терпеть материальные неудобства и проблемы, а выбора нету. Выбор был уже сделан в 17 лет, биология, моя любовь. Родители мои так прожили всю жизнь, они у меня замечательные, значит и мне нужна такая же жизнь. И не только родители, еще и целая куча родственников, друзей родителей, которые все тоже занимались естественными науками. Голова-то у меня хорошая, для науки годится, так что вперед. А чего еще можно было при совке делать? Детей учить, либо людей лечить - тоже хорошие профессии, но у меня к ним тяги не было, а больше и профессий-то нормальных нету. Совок, все гуманиратные профессии - жуткая гадость, мы же все были анти-коммунисты и диссиденты в душе.

А в науке тоже все просто: берись за дело, изучай, делай побольше, думай головой, а там авось защитишь дисер, станешь младшим научным сотрудником, на этом и успокоишься (может даже и старшим потом, на старости лет). А еще друзья - походы -экспедиции, вот это в качестве развлечения. Чем плохая жизнь? И полная предопределенность, так тогда казалось, за исключением конечно всегда возможных неприятностей, например, со здоровьем. Но и это - как удар молнии в грозу, не предскажешь, поэтому никак не влияет на полную предопределенность. И дела сердечные-семейные, хоть и не предопределены, но вторичны, ну ушел муж к другой, ну и я другого себе найду, и третьего, и вообще, на мой век хватит. Главное-то остается, работа, исследования, ребенок растет, летом походы, друзья. И так я прожила примерно с 84-го по 90-й, когда все в моей жизни начало сыпаться, как карточный домик, и наука наша тоже, разом и внезапно. Когда вдруг не оказалось сахара, чтобы поддерживать наши культуры клеток, им надо по 2% в культуральную среду добавлять, они без сахара не могут. А тут Горбачевский сухой закон, сахар из магазинов пропал, весь пошел людям на самогонку, выдавать его стали по 2 кило в месяц по талонам. А сахар со склада в институте стала забирать себе наша бухгалтерия и прочее начальство, тоже на самогон, надо думать. Пришлось из дома свой сахар в лабу таскать для культур клеток, а из чего дома варенье варить? Еще год назад, в 89-м лаба получала по 50 тысяч долларов в год на импортные реактивы, например, гормоны растений, без них клетки в культуре не растут, как и без сахара. А тут деньги эти как ножом отрезало, нету и все. Хорошо, какие-то запасы гормонов оставались, бартер с другими институтами, обмен шила на мыло. А ведь культуры не только поддерживать надо, надо еще и как-то экспериментировать, науку двигать, а реактивов нету. Хотя наука наша имела кучу совершенно практических применений, например, для выведения новых устойчивых сортов, нужна она была, наша наука. А наша мудрая Р.Г. всегда нас заставляла не только заниматься удовлетворением фундаментального любопытства, но еще и практическими проектами, и сотрудничеством с отраслевыми прикладными институтами, т.е. "внедрением" наших результатов в сельское хозяйство. И все равно - денег для нас нету, как хотите, так и продолжайте работать, например, сдайте подвал института под кафе/клуб/казино, а сами по домам. Либо вот вам дверка к занятиям наукой: уезжайте на время поработать зарубеж, заработайте денег, например, на квартиру. А потом все скоро устаканится, все вернется к приличному-привычному статусу кво, вы вернетесь, и опять будете жить, как привыкли, занимаясь наукой и более ни о чем не думая. Да и вообще, социализм с человеческим лицом, в стране стало можно говорить открыто, дышать свежим воздухом. Потом продукты пропали, социализм сменился диким капитализмом, но это временно, это ничего. Главное, казалось, страна движется в правильном направлении, и дел много, пока не до нас. Значит, нам надо пересидеть за рубежом, временно. Поэтому мы все и уехали, все наше поколение ученых, половина моего биофаковского курса (если не больше), лет за 5, начиная с 90-91-го. Из ученых остались те, у кого была жесткая привязь, чаще всего больные родственники, или те, кто все-таки жил неплохо, например, владельцы больших квартир, а также имеющие блат, родственников на важных постах. А у большинства реального выбора не было, надо было самим кормиться, детей кормить, а торговать было как-то трудно, мы же все-таки наукой горели. Поэтому особенно забавно, когда нас теперь некоторые россияне называют "предателями", это еще большой вопрос, кто кого предал, мы родину, или она нас. Хотя нету никакого вопроса по поводу нашего тогдашнего понимания ситуации: как слепые щенки, мы развитие событий предсказать не только не могли, но и даже не пытались. Большинство из нас не пыталось примерить на себя эмиграцию: мы же временно были вдали от родины. Большинство из уехавших в Штаты по 5 лет не могли раскачаться, чтобы подать на грин-карту, казалось, что незачем. Поэтому эмиграцию переживали по два раза: первый раз, уехавши, мучались ностальгией, утешая себя, что это временно, а второй раз, осознавая, что надо оставаться навсегда, еще раз надо было помучиться вопросом, а вот если бы... "Если бы", которого на самом деле не было.

Tags: russia, science-biology
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments