mary_spiri (mary_spiri) wrote,
mary_spiri
mary_spiri

Подмосковье моего детства и где его нынче искать

Приезжая в Россию, я всегда стараюсь поскорее попасть на дачу родителей в подмосковном Колюбакино. Mесто это родное, там прошли самые счастливые годы моего детства.

Нынче многое переменилось, некоторые перемены меня очень радуют: родные построили отличный новый дом, рядом открылся приличный магазин, куда родители теперь могут легко сходить за продуктами. А другие перемены меня страшно огорчают, и в первую очередь - бесконечное расползание Москвы, уничтожающее леса и застраивающее окрестные поля. Из родного и любимого пока остались огромные березы на лесной опушке, осенние закаты на полнеба, запахи, холмы и перелески, грибы, которые еще можно все-таки найти, хотя Москва подступила уже совсем близко к нашему поселку. Нынче трудно поверить, что 30-40 лет назад это была полная глухомань, хотя всего в 75 км от Москвы (по прямой).

Дачу получил от советского государства дедушка Коля, отец моего отчима, единственный из моих дедушек, кого я по-настоящему сильно и взаимно любила, практически с первой минуты нашего знакомства в мои 7 лет. У него было время со мной сидеть все лето на даче, и в сумме я провела с ним пять сезонов. А потом дед Коля умер скоропостижно от инфаркта за месяц до рождения своей второй внучки - моей младшей сестры. Стояла страшная жара, он потерял сознание на платформе, ожидая поезда, а все вокруг решили, что просто пьяный. А он вообще спиртное не пил, был тяжело ранен на войне, потом туберкулез, здоровье не позволяло. Если бы кто-нибудь из прохожих догадался принюхаться, вызвать скорую...

Судьба деда Колю пощадила несколько раз: в молодости он довольно быстро сделал карьеру по коммунистической линии и дошел до секретаря райкома в Москве. И угодил под чистку: его родители то ли погибли, то ли были расстреляны во время Тамбовского мятежа, и он никак не мог доказать, что они оставались на правильной, большевистской стороне конфликта. Из партии деда Колю выгнали, карьера закончилась. Но еще через пару лет всю Московскую партийную верхушку пересажали и расстреляли, а дед Коля вернулся электриком туда, где начинал: в типографию "Красный Пролетарий". Там и проработал всю жизнь, оттуда уходил на фронт пулеметчиком в пехоту. И снова судьба пощадила: он быстро получил тяжелое проникающее ранение легкого, комиссовали подчистую. Всю жизнь после этого у него были проблемы со здоровьем, ему почти не досталось орденов и медалей, но жив остался. Не повезло ему крепко с женой, ничего не буду о ней писать, бабушкой ее я не считаю, так как, в отличие от деда, она меня во внучки не брала. А мы с дедом Колей быстро стали друг для друга, как свет в окошке. Он подарил мне в детстве микроскоп, обучил им пользоваться, и тем подтолкнул к науке биологии, моей любви и работе на долгие годы. Дед Коля был человеком необыкновенно деятельным и интересующимся, постоянно что-то научно-популярное читал, мастерил всевозможные приборы, например, для метеорологии, долгие годы вел дневник погоды, занимался фотографией и меня научил. Вот так мы с дедом Колей чего-то мастерили, и он меня фотографировал:

У него был редкий дар общения с животными, и на даче при нем всегда кормились местные собаки и дикие ежи, которых он постоянно лечил после нападений собак. Убивать живые существа он не любил, и даже комаров с себя сдувал, а не лупил по ним ладонью, как все остальные. Среди своих типографских коллег он был известен кристальной честностью, поэтому ему постоянно доверяли поселковую кассу и сбор денег.

Дачи в 1968-м году выбивала и выбирала инициативная группа из типографии, где дед Коля был главным активистом. Он-то и убедил всех брать кусок земли в медвежьем углу, среди глухих лесов западного направления, как раз на бывшей линии обороны Москвы осенью 41-го года. По лесам вдоль дорог везде находились старые линии укреплений, бесконечные рвы, дзоты, блиндажи, разрушеные и оплывшие, но часто глубиной более метра. Там же иногда были захоронены убитые немцы, их кости тревожили местные жители, искали солдатские медальоны и оружие. Около могил валялись прочнейшие немецкие сапоги из эрзац-кожи, за долгие годы в земле они совсем не испортились. У меня на глазах мальчишки из поселка как-то эти сапоги примеряли, высыпав предварительно косточки ног бывшего владельца. Как-то мы с папой ехали по шоссе на велосипедах, и увидели посредине дороги человеческий череп. Папа аккуратно отнес его на обочину, прокомментировав, что это немецкий, поэтому у местных такое наплевательское отношение. Были и гораздо менее безобидные находки - неразорвавшиеся боеприпасы. Только на моей памяти в нашем дачном поселке нашли три снаряда. Один снаряд, вернее, по форме бомбу со стабилизатором, я видела издали до того, как приехали саперы. Находка оказалась захоронена в точности под тем местом, где сосед устроил детские качели, и дети ее случайно выкопали ногами в процессе качания. Но как-то пронесло, никто не взорвался.

А кругом стояли глухие леса на многие десятки километров, и в этих лесах и прошло мое детство, которое я вспоминаю с большой радостью. И дед Коля, и мой отчим, которого я называю папой, всегда стремились в лес: уйти подальше, побыть подольше. Вот папа в 93 году.

Машины не было, и мы расширяли доступ за счет использования велосипедов: сначала едешь по шоссе или гравийной дороге километров 10-15, а потом по лесным дорогам, где чаще всего надо было таскать велосипед на себе. Помню, что по началу мне было довольно тяжело физически, я капризничала, тогда папа таскал мой велосипед вместе со своим. Родители из леса не вылезали, весной ходили посмотреть первоцветы, потом ландыши, купальницы, черемуху вдоль ручьев, поля таволги и ромашек на опушках. Затем наступал сбор ягод, подряд шли земляника и малина на лесных вырубках, было тяжело, они поспевают в самый сезон кусачих оводов и слепней, да и комары тоже в самом разгаре. А другие ягоды, черника, брусника и клюква, росли в больших количествах на могучих верховых болотах, которых много в западных лесах. Болота зарастали мелкими соснами и березами, под ногами хлюпало, можно было провалиться по колено между кочками из роскошных мхов. Все пространство было покрыто кустами болиголова, на солнце он пах необыкновенно сильно и пряно, и до сих пор этот запах для меня и есть родина. Ягод было много, собрать ведро клюквы не считалось каким-то особенным достижением. Например, я ведро клюквы собрала ровно за неделю до того, как родила Нину, и получила при этом массу удовольствия, сидя на солнышке на мокрых кочках, покрытых ковром из ягод. На велосипеде я уже ездить не могла из-за живота, но до болота было всего 8 км пешком по лесу, что в то время мне казалось ерундой.

Кроме ягод, росли грибы, иногда в зашкаливающих количествах, причем все благородные - белые и подосиновики. Папа, как никто, знал места, у него были свои маршруты, которые он периодически обходил, снимая урожай. Наличие конкуренции просто загоняло нас еще дальше в лес, куда народ не добирался. В юности папа любил охотиться, хорошо знал лесных обитателей, и иногда устраивал мне замечательные развлечения: весенними вечерами водил посмотреть тягу, брачный полет куликов-вальдшнепов по лесным просекам. Мы уходили километра за 2-3 от дачи, долго ждали в сгущающихся сумерках, а потом издали слышался слабый звук, который знатоки описывают как «квог-квоог-цси», эти звуки охотники называют хорканьем и циканьем. Вальдшнеп летел на бреющем полете на высоте около 5 м, опустив длинный клюв к земле. За вечер обычно пролетало около полудюжины, а когда совсем темнело, мы с папой шли к дому, упоительно пах весенний лес, а дома ждал чай с пряниками и вареньем из собраной ягоды, и ничего лучше быть в жизни не могло.

Родители весь свой месячный отпуск проводили на даче, им совершенно не хотелось куда-то уезжать из этой благодати. Уходили из дома в лес мы на весь день, набирали бутерброды, питье (или воду из родника), бидоны для ягоды, химию от комаров, рюкзаки укладывали на багажники велосипедов, и вперед. Вечером заезжали искупаться на какой-либо из местных прудов, желательно побольше, мама всегда обожала поплавать. Когда появилась моя сестренка, ее с двух лет начали возить с собой, папа навьючивался грузом, как ишак, и сажал ее на детское седло на своем велосипеде. Собственно, та же судьба через 10 лет после моей сестры ожидала Нину. Получалось очень удачно, малыши тихо днем в лесу спали, пока все остальные собирали ягоду, а потом вместе со всеми бродили за грибами. Задним числом поражаюсь, насколько папа был крепок в те года: очередную девицу пересаживал на отдельный велосипед только с 7-8 лет, а до того сам крутил педали за двоих. Я ужасно рада, что моя дочка тоже поимела такое детство. А сама я, хотя часто уезжала по своим делам, всегда тоже стремилась на дачу в лес. И в общем дача оставалась неизменой долгие годы, до конца 90-х. А потом начался безудержный рост Москвы, сейчас леса осталось мало. Машина уже давно есть у сестры, она спасает, можно доехать в менее людные уголки. Цветет черемуха вдоль рек, медово пахнет таволга, но везде бесконечные коттеджи, уже никуда не деться. И нахожу я теперь любимый лес в горах Каскадах штата Вашингтон, где растут те же грибы, и много вкусной черники. Надо вот только сообразить, как к этой жизни лучше приобщить нашу маленькую внучку.

Моя детская любовь к лесной природе средней России осталась со мной навсегда, как некий фундамент всего существования. Кажется, что не замечаешь, даже если далеко уехала, например, в Японию, где по ощущениям все было хорошо, и ностальгия не мучила, и жизнью своей я была вполне довольна. Но стоило мне приехать на дачу, стоило пойти с друзьями в поход в лес, и на меня снисходили такие необыкновенные счастье и радость от пребывания среди любимой с детства природы, что я вдруг отчетливо понимала: сколь бы ни было приятно все остальное в моей жизни, но оно не главное. А главное - хоть иногда быть здесь, собирать чернику на берегу озера среди сосен, дышать запахом болиголова на моховом болоте, плавать в холодной чистой воде под летним дождем. Переезд в Америку помог, особенно, когда мы года через два переехали на Тихоокеанский северо-запад. Потихоньку штат Вашингтон стал любимым и родным, особенно горы Каскады с могучими лесами, где мы, по предложению моего умного мужа, купили дачу. Около холодных чистых озер с черникой по берегам, белыми грибами и подосиновиками, растущими под столетними елками.

Однако природу, по-настоящему похожую на русскую, мы увидели только на Аляске. Окрестности Анкориджа похожи на Подмосковье, дальше к северу - на Карелию, те же моховые болота с болиголовом, озера, те же запахи, березы и сосны, засилье грибов.

Когда я в первый раз туда попала, то так расчувствовалась, что совершенно не могла заснуть белой августовской ночью. Сидела на веранде на берегу озера под светлым закатным небом под легкий звон комаров среди запаха болиголова, плакала, вспоминая умерших друзей, пока из леса не вышла здоровенная лосиха. Мы обе очень друг друга испугались, с треском разбежались, она в заросли у озера, а я в дом, где наконец меня отпустило.

Главное отличие Аляски от Карелии - в ясную погоду белым огнем горят в небе ледяные горные хребты. Природа нетронутая, лес чистый, как в моем детстве, и вот теперь я чувствую, что влюбилась в Аляску всей душой, теперь туда хочется больше, чем на дачу, которая теперь стала практически Москвой.

Tags: american life, russia
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 16 comments